Что для меня – русское?

Солнце. На неярком ситцевом небе, то нежно-медовое, то густо-янтарное, то светло-золотое. Сквозь игривые облака или свинцовые тучи, сквозь зелень ветвей – бликами и зайчиками по травам с белыми, жёлтыми, розовыми, синими цветами. По серой в трещинках колее в мураве через пшеничное поле с васильками и вереницами деревьев по краям. По снежной целине, по веткам в бахроме инея.

Что для меня русское?

Берёзы. Они растут из сердца России, от них светло. Белые крапчатые стволы, плакучие грациозные кроны, листва – то нежно-зелёная, то чистого золота… Неповторимый терпкий берёзовый аромат, кружевные тени и этот миротворный шум, под который так легко думается и спится.

Что для меня русское? Небольшая речка серебристой ниткой через кудрявые ивняки. Озерцо на дне зелёной чаши из кустов и камышей. Родник, чисто и звонко живущий в конце извилистой тропинки. Ласковая прохлада воды, яблочный запах кувшинок, юркие рыбки на светло-жёлтом фоне дна, пляж с крупно-зернистым песком и травяными островками.

Что для меня русское? Старина. Древняя тёмно-бревенчатая изба с потрепанной бурой соломенной крышей. Развалины церквушки из округлых от времени кирпичей и погост неподалёку – холмики, травы, берёзы, редкие плиты тёмного мрамора с вязью печальной надписи через ять. Грубовато-уютная утварь на полке местного музея, кружева и вышивки, прялки, наличники, деревянные игрушки. Роскошное многоцветье гжели, хохломы, палеха, павловопосада… Притягательный аромат старых томов в матерчатых переплётах.

Что для меня русское? Мелодия народного напева, которую мурлыкаешь неосознанно – как будто с нею родилась. Протяжные песни за деревенским столом с окрошкой, блинчиками в сливках и мёдом в сотах. Крик петуха розовой ранью среди зарослей чёрной смородины. Звуки «Осенней песни» из окна музея Чайковского, томик Тургенева на столе Пушкинской библиотеки с кисточкой черёмухи поверх страницы. Дубы Шишкина и берёзы Куинжи. Лебединое озеро – реальное, в глубинке, и – на сцене провинциального театра.

Что для меня русское? Сила. В искусной вязи древних кольчуг, тяжести пушечных ядер, колючей непримиримости противотанковых ежей. В каменных взмахах журавлей на обелисках, согретых пламенем вечного огня.

Что для меня русское? Лица. С мягкими славянскими или явными восточными чертами. Голубоглазые, узкоглазые, с кавказской резкостью или мордовскими скулами, русыми чёлками или смоляными прядями. Лица – полные жизни, тревог и надежд.

Что для меня русское? Простор. Ширь – с полями, лесами и дорогами, крышами и куполами. Горизонт – сизо- зелёной каймой, далеко-далеко впереди – с надеждой, верой. И любовью.

Пришел как-то юноша к старцу седому в пещеру
«Почтенный, наслышан, ты мудростью древней богат.
Поведай мне, есть ли на свете какая-то мера
Добра или зла? Как понять, что есть рай, а что – ад? «

Старик был недвижим на фоне темнеющей сини.
Лишь свет от костра плавил золото мысли в глазах.
«Ты молод и глуп. Ты, подобно голодной скотине,
Прожорлив и падок на зелье, что дарит лоза! «

«Как смеешь ты, старец, хулою чернить человека?!»
И выхвачен меч и во гневе в ладони зажат!
Старик посмотрел на орудие смерти от века:
«Вот это и есть он, тобой вопрошаемый ад».

Опомнился юноша, в ножны упрятавши ярость…
Шагнуть не сумел за пылающий злобою край.
Старик улыбнулся морщинами самую малость
В глаза посмотрел и промолвил: «А это есть рай».

Лучезарен улыбчивый май поутру,
шевелюрой размётан и шал.
Белокрыло порхает мечта по двору,
и качается школа-причал.

Там в улыбках печально-минорно «уже»,
а во взглядах мажорно «вот-вот».
Окрылённым — потребности нет в багаже,
им важнее команда на взлёт.

Ей в ответ — выпускное беспечное «за!»
Свежий ветер касается щёк.
А у мамы подёрнуты грустью глаза,
и она молодая ещё.

Горизонт до предела натянут струной —
в отрицание всяких констант,
и цепляется детство под звон золотой
за наивный девчоночий бант.

Написано в минуты

полного лунного затмения 27.07.2018

Накрыло мир туманным платом,
И ватно глушит тишиной.
Мерещится, что каждый атом
Следит за тающей луной.

Вселенский мрак неотвратимо
Ползет на лик из серебра,
И кажется так уязвимо,
Надежное еще вчера.

В упор бесстрастно смотрит вечность,
Являя стрелки бытия,
Так беспросветно и кромешно
Во тьме сакральное тая.

Вплетен в багровый отблеск Марса
Метеоритных стай разгон.
Как акт космического фарса,
Стотрёхминутный полигон.

И мы, таинственное племя,
На колеснице, что Земля,
Летим с надеждою сквозь время
Собою Космос окрыля.

Путь то спусками, то зигзагами…
Вон цветут они, цвета солода,
как знамение бога Тагеса –
где увидишь их, близко золото.

Вроде, скромные. Нелогична я:
Угадаю клад, где обычное.

Мы уникальны от природы. Как листья на одном дереве. Как созвучия каждую секунду за окном. Как вкус каждой черешни с одной ветки. Как прикосновения любимой ладони – неповторимые, с тысячами оттенков.

Мы уникальны – это естественно и это не наша заслуга.

Отсюда – стоит ли носиться со своей уникальностью, как с писаной торбой? Лелеять её – то, что и так есть? Поставить во главу угла черты и чёрточки, нюансы ощущений, степень тонкости чувств и оригинальности мышления? Посвятить себя пониманию себя любимого? Считать своими исключительно тех, кто принимает эту твою самоценность?

Нет, конечно наша индивидуальность – штука, нуждающаяся в признании и уважении. Но может ли наше эго, наша уникальная вселенная быть основным вектором нашего внимания, познания и действия?

А если сместить свой жизненный угол с себя самого – на внешний мир? На других? На другого?

И направить свою активность вовне – не вовнутрь? И ценить более всего не себя любимого (не уничижая себя, разумеется), а что-то иное, внешнее?

И лелеять не свою естественно данную тебе уникальность, а свои дела, своё дело, свой след на земле людей? И относить к разряду «своих» не за признание твоей тонкой уникальности, а за способность реально делать реальное дело «вне себя»?

А то ведь так и проплутаешь всю жизнь, «не выходя из комнаты».

Возле портала в зиму растут цветы,
те, что умеют цвести из последних сил.
А над порталом небо – линялый лён.
Вьёт из ветров воронки у той черты,
в беге по кругу слетают и пыль и пыл.
Дальше – светлей, холоднее и – под уклон.

Там, за порталом в зиму, мазки белил
сдобрены блёстками, ломко хрусталь грустит.
Там по морщинам троп не идти – скользить,
иней забвения боли укрыл, увил.
Давний порез ледяною иглою шит,
кутает мороком сны колдовская нить.

Возле портала в зиму цветы растут.
Фокус-то, видно, в том, чтоб уметь цвести
алым, лазурным ли, если белым бело –
против недоли да мимо простуд-зануд.
Просто заначить свет у себя в горсти.
Проще простого: греешь – тогда тепло.

Дед был похож на корявый сухой сучок,
словно сплетён из морщин и усталых жил,
в доме у сына осваивал свой шесток,
больше молчал да махоркой в углу дымил.

Шаркал подошвами, тяжкий терпел недуг,
девять десятков своих кое-как тащил.
Сидя за общим столом, не глядел вокруг,
чавкал беззубо, сопел, проливая щи.

Этой картины терпеть не смогла сноха,
дед за отделным обедал теперь столом
(как человек, не сказать, что была плоха –
нервы, работа да маленький сын при том).

Как-то увидел отец, увлечён малыш:
гвозди, бруски, молоток, отыскал сверло…
«Милый мой мастер, рассказывай, что творишь?»
Сын посмотрел озабоченно и светло:

«Мама состарится, старенький станешь ты.
Папа, смотри, правда, выглядит чуть косым –
тут завернуть бы ещё по краям болты…
Это вот столик, вы будете есть за ним».

Мелким дождиком умыто
Утро раннее.
У дороги куст ракиты –
пряди рваные.

Вроде куст, а ближе – чудо.
В мысли сонные
он ворвался – как, откуда? –
перезвонами.

Раззвенелся нежным хором
с переливами.
Не замечено такого
Было с ивами.

Перелётной стаи щебет –
грусть осеняя.
Птахи тут уселись перед –
отправлением.

В стылой позолоте кроны
неприметное,
вече перед марафоном
в даль рассветную.

В добрый путь, малыш, иди смелей!
Видишь, солнце с самого порога?
В этом мире множество путей,
Твой сейчас – учебная дорога.

Ранец – словно крылья за спиной:
Распахнутся вволю, будут сроки.
Это будет странствие, не бой —
только научись принять уроки.

Этот твой с иголочки наряд,
И игрушек брошенная стая,
Этот твой чистейшей пробы взгляд…
Я смотрю – и сердца не хватает.

В добрый путь, что значит путь добра!
Раздружись с сомнением и ленью.
Перед светом отступает мрак,
Если то «по твоему хотенью».

Доверяйся внутренним часам
И желанью становиться лучше.
Помни о волшебном слове «сам».
А до старта – доведу за ручку.

Утро, сентябрь, первое…
В осень окошко распахнуто.
Горкою – яблоки спелые
Рядом с лиловыми астрами.

Бант белоснежно-капроновый,
Фартука крылышки юные…
Светлое, чистое, новое
Тонко натянуто струнами.

Вспенился двор георгинами,
Мелом на праздник размеченный.
Год впереди – время длинное.
Жизнь впереди – бесконечная…

Солнце – на свежеокрашенном,
Мелом – как первою тропкою…
Взгляд, потаенным украшенный,
Вздох – откровение робкое.

«Школьные годы заветные»,
Звон – золотистыми брызгами!..
Как это в душах отметилось,
Выросло судьбами, жизнями…

Ручка застыла над строчкою,
В клеточку – чистое, белое.
Светом во мне – непорочное
Утро. Сентябрь. Первое.

На мотив песни Тухманова «Эти глаза напротив»

Полная чаша лета – плещет хмельной настой.
Песня пока не спета, пой её, август, пой!
Мёдом стекают, бронзой дни и часы звенят,
и ничего не поздно, и не спешит закат.

Так далеко до вьюг
яблочный спелый стук
и золотая та
полная чаша лета.
Выпьем неистово
лета игристого,
звёзды качают ветра.
Ярыми, шалыми
живы Стожарами,
зимам ещё не пора.

Полная чаша лета – в зеркале высь ясна,
Полная чаша света – и не достать до дна.
И темнота – отрадой, и одиссеи-сны,
и мановенья взглядов жаром ещё полны.

И далеко до вьюг
яблочный спелый стук
и золотая та
полная чаша лета.
Выпьем неистово
лета игристого,
звёзды качают ветра.
Ярыми, шалыми
живы Стожарами,
зимам ещё не пора!

Так далеко до вьюг
яблочный спелый стук
и золотая та
полная чаша лета.
Выпьем неистово
лета игристого,
звёзды качают ветра.
Ярыми, шалыми
живы Стожарами,
зимам ещё не пора.

Уникальность, индивидуальность, самость…

Для человека, тем более творческого, они важны. Но.

Они – не цель существования, не повод гордиться ими,

не лелеемый источник творчества.

Они – инструмент отражения внешнего мира

для его улучшения через единение людей .

Схожи радости и тяготы,
общий корень в глубине.
Одного мы поля ягоды,
хоть и разные вполне.

Я свечусь-мерцаю зелено
и лилово светишь ты.
Мы одной рукой рассеяны,
причастившись высоты.

Одному созвучны зову и,
сообщаясь испокон
луч с лучом, рождают новое,
небывалый полутон.

****
Давай разделим нас на половины –
по моде, отрывая и дробя?
Оранжевый уйдёт от апельсина,
от леса – шум, от клина – журавлиный,
налево – свежесть, вправо – осетрина.
Давай нельзя отделим от себя!

Мы страдивари отберём у скрипки,
отбросит «старый» памятный трамвай,
отдельно будут «юные» и липки,
вершки и корни, золото и рыбки…
Ты будешь улыбаться без улыбки,
я приглашу на без-горячий чай.

****

Мы искали тропки и дорожки,
изучали листики и ветки,
рассмотрели крылышки у мошки
и рисунки паутинной сетки,

и штриховку на коре берёзы…
чудилось, окутала завеса.
Страсть к деталям – скрытая угроза
за деревьями не видеть леса.

О, деталей вздыбленная кобра!
Лишь нагонишь в разум новой мути,
сотворю единый мыслеобраз
в жизни неделимого по сути.

****

Я рождалась, кричала взахлёб,
трепыхалась в неведомой были,
и в ответ на коротенький «шлёп»
суматошилась: разъединили!

Исполняясь начальной тоски,
еле-еле усвоила принцип:
убегают всегда колобки,
и прощаются с Розами принцы.

Уникальна! Свободна! Сама!
Но… с привычкой к полёту и бегу
появилась на шее сума
беспощадно голодного эго.

Было круто ценить непокой,
захмелеть от обилия воли!
Только … Чудилось, пахло тюрьмой,
я себя зарешетила, что ли…

Мир велик вне меня, многолик:
дом, прохожий, страница, осина…
Новородный мерещится крик:
всё едино кругом, всё едино!

Оказалось, я вшита в канву
многомерной космической вязи,
где удержишь себя на плаву,
лишь нащупав созвучные связи.

Обережно вяжу узелки,
как от века положено весте,
единение — так по людски,
мы вели́ки, покуда мы вместе.

Нерушимая крепость кольчуг —
долговечно сплетённые звенья,
разорвавшие замкнутый круг
разнолада и раз-ъединенья.

****

Заглянуть, если там глубина,
подбирая настройки себя –
и отдать, получая сполна,
как себя самого, возлюбя.

Заглянуть, понимая – смешны
примитивные против и за,
и дойти от войны до весны,
посмотрев человеку в глаза.

****

Отпускаю лучи … много-много во всех направлениях,
пусть отыщут ответ гармонично настроенных струн.
Не хочу ни возжечь, ни выискивать свету мишени я,
Не ищу пьедесталов и пустопорожних трибун.

Космос заткан кругом золотыми синтонными связями,
распустив лепестки, зреют звёзды в созвучной сети.
Отпускаю лучи… И летят через мглу мои «ля-фа-ми»…
и трепещет строка, словно завязь, в горячей горсти.

Словно мухи тут и там…
В. Высоцкий

Эти пернатые, очень пернатые птицы…
Кем снесены и насижены – не разобрать;
рты нараспашку – желают орать и кормиться,
чуть на крыло – и не сыщешь родившую мать.

Часто туманны, тревожны, абсурдны, нелепы –
тем непонятнее их перелётная прыть,
дар овладеть, воцариться и править свирепо –
тьмущая тьма их, пока их готовы вкусить.

Эти пернатые, очень пернатые птахи
слёту с дисплеев творят чудеса и захват –
гнездятся, виснут с ушей, наши охи и ахи
тянут-потянут из нас, вырастая стократ.