Облетали минуты с черёмух
в бело-розовом отчем саду,
где струилась лиловая дрёма,
как дурманный настой на меду.

Всё семейство — и русы, и седы —
повече́рять сошлось у костра.
Расцветила неспешность беседы,
воробьино звеня, детвора.

О покосе, о саженцах вишни,
и про купно построенный дом,
о порядках житейских и вышних
говорили — о том и о сём.

У родни четырёх поколений
так похоже синели глаза.
И плыла полусфера вселенной
над лесами и весями за…

Убаюкивал говор отцовский,
вял костёр — облетающий мак…

(Только — не было этого вовсе.
Никогда не случилось. Никак.
Запустение пахнет как ладан
над забытым гнездом родовым.
Над бесцельным цветением сада —
сизым облаком траурный дым.
Поразвеяло род синеглазый
лепестками с весенних ветвей)…

…Этот сон видел прадед под Вязьмой
до смертельной атакой своей.

***

На старом фото прадед, мой ровесник,
в рисунке губ — как будто, отблеск песни,
глаза глядят на мир светло и прямо,
сомнений в силе истины — ни грамма,
отвага в повороте головы…

А я стою с похожими чертами,
ищу каналы связи между нами.
Научишь, прадед, в муторном сегодня
тому, как можно думать всенародно,
безгрешно? Как тогда умели вы.

***

Забросил землю век в дурманный сон,
Забвением-быльём опутал крепко.
Несут ветра полей сиротский стон,
Да запах мёда с одичавших веток…

Всё чудится — под пустошью, томясь,
Побеги от артерий черноземья
Нащупывают прерванную связь
В неистребимой жажде возрожденья.

Ужель не нам от века суждено
Внести раденье в этот цикл солярный —
посеять в залежь новое зерно?

Но что́ посеять? Выросши, оно
Вознаградит ли очищеньем кармы?
Вплетёт ли в цепь надёжное звено?

Мы начинали песню в унисон. Синхронно брали дыхание и негромко выпевали:
«Месяц спрятался за рощу,
спят речные берега…»
Берега выплывали из песни, тянулись разнотравьем всех оттенков зелёного, белёсыми шлейфами утреннего тумана.
Казалось, на следующем вдохе вечерние речные запахи и на самом деле вливались прохладной свежестью, и мы, чутко прислушиваясь друг к другу, разводили голоса на три партии:
«Хороши инюньской ночью
сенокосные луга…»
И вот это «хо-о-роши», изумительно распадающееся на втором «о» на три тона, заставляло и нас, и зрителей внутренне замереть и открыться, как открываешься в ночи хору луговых звуков.
«В небе вспыхнула зарница» — звенела я первой партией и видела этот розовый всполох за тёмной излучиной реки.
«Над рекой туман поплыл…» — бархатно вторила Галя.
«И уж время расходиться…» — басила Аля, словно в глубину ныряла.
Мы слитно вздыхали и возвращались в унисон:
«И расстаться нету сил…»
Вчера прогуливались по лугу, вспомнилось. Не так давно и … давно это было, нам было по 18 лет…
Хорошо, что это было.

Истекает сумерками день,
остывают суетные страсти,
вкрадчиво крадется полутень,
укрывая всё, что на контрасте.

серо и сиренево чуть-чуть,
точно дуновенье музы Фета.
Хочется костер или свечу,
и стихи с гитарой до рассвета.

Чтоб под тёмным пологом ветвей
круговерть дневную подытожить…
В полутьме мечтается светлей,
а ещё желается моложе.

Истекает сумерками год —
золотом округу осень студит.
Изумрудной радости уход,
пепельный оттенок дней и судеб.

Мы друг к другу душами прильнём,
не пуская стынь зиме в угоду,
обогреем внутренним огнём
приостывший мир исхода года.