Солнце на востоке всходит
Коло бродит,
колобродит,
на вихрах янтарь и мёд.
Солнце всходит на востоке,
там у светлого истоки,
вдохновение на взлёт.

Может, потому что спать легла пораньше?
Или потому что черное достало?
Мне приснился этой ночью сон оранжевый,
Будто кто-то нежный избавлял от жала.

Теплый привкус меда
Был у разговора,
В сером взгляде –
вихри рыжих огоньков.

Расплетались страхов
черные узоры
От таких обычных
очень теплых слов.

Шкуркой мандарина
боль в виске снимала,
Лампа подсветила
апельсинный сок.

Как же это раньше
я не понимала?
Видно, озаренью
тоже есть свой срок.

Только лишь у дружбы
не бывает «поздно».
С ней не замерзают
от холодных слов.

Ей не помешают
ни звонки, ни слёзы,
Дружба согревает,
Губит любовь?

Солнце улыбнулось
из окна оранжево,
Улыбнулась утру
отдохнув, душа.

Я люблю, как раньше,
я люблю все так же.
Просто боль немножко
у меня прошла.

Я шла по жёлтым лепесткам разлуки,
По жёлтым листьям
(странно, май как будто),
ждала, когда ты мне протянешь руку
и всё ещё надеялась на чудо.

А жёлтая луна светила тускло,
мою обиду высветив в слезе.
ребёнком на руках качала чувство,
давно уже ненужное тебе…

Венком из одуванчиков скрывала
на лбу морщинки горести и боли,
а в памяти насмешливо плясали
чужие строчки – от злорадства, что ли?

Я горький мёд пила из жёлтой чаши,
а ветер рвал наивные одежды.
И только где-то далеко глаза ромашек
дарили мне улыбку и надежду.

Что для меня – русское?

Солнце. На неярком ситцевом небе, то нежно-медовое, то густо-янтарное, то светло-золотое. Сквозь игривые облака или свинцовые тучи, сквозь зелень ветвей – бликами и зайчиками по травам с белыми, жёлтыми, розовыми, синими цветами. По серой в трещинках колее в мураве через пшеничное поле с васильками и вереницами деревьев по краям. По снежной целине, по веткам в бахроме инея.

Что для меня русское?

Берёзы. Они растут из сердца России, от них светло. Белые крапчатые стволы, плакучие грациозные кроны, листва – то нежно-зелёная, то чистого золота… Неповторимый терпкий берёзовый аромат, кружевные тени и этот миротворный шум, под который так легко думается и спится.

Что для меня русское? Небольшая речка серебристой ниткой через кудрявые ивняки. Озерцо на дне зелёной чаши из кустов и камышей. Родник, чисто и звонко живущий в конце извилистой тропинки. Ласковая прохлада воды, яблочный запах кувшинок, юркие рыбки на светло-жёлтом фоне дна, пляж с крупно-зернистым песком и травяными островками.

Что для меня русское? Старина. Древняя тёмно-бревенчатая изба с потрепанной бурой соломенной крышей. Развалины церквушки из округлых от времени кирпичей и погост неподалёку – холмики, травы, берёзы, редкие плиты тёмного мрамора с вязью печальной надписи через ять. Грубовато-уютная утварь на полке местного музея, кружева и вышивки, прялки, наличники, деревянные игрушки. Роскошное многоцветье гжели, хохломы, палеха, павловопосада… Притягательный аромат старых томов в матерчатых переплётах.

Что для меня русское? Мелодия народного напева, которую мурлыкаешь неосознанно – как будто с нею родилась. Протяжные песни за деревенским столом с окрошкой, блинчиками в сливках и мёдом в сотах. Крик петуха розовой ранью среди зарослей чёрной смородины. Звуки «Осенней песни» из окна музея Чайковского, томик Тургенева на столе Пушкинской библиотеки с кисточкой черёмухи поверх страницы. Дубы Шишкина и берёзы Куинжи. Лебединое озеро – реальное, в глубинке, и – на сцене провинциального театра.

Что для меня русское? Сила. В искусной вязи древних кольчуг, тяжести пушечных ядер, колючей непримиримости противотанковых ежей. В каменных взмахах журавлей на обелисках, согретых пламенем вечного огня.

Что для меня русское? Лица. С мягкими славянскими или явными восточными чертами. Голубоглазые, узкоглазые, с кавказской резкостью или мордовскими скулами, русыми чёлками или смоляными прядями. Лица – полные жизни, тревог и надежд.

Что для меня русское? Простор. Ширь – с полями, лесами и дорогами, крышами и куполами. Горизонт – сизо- зелёной каймой, далеко-далеко впереди – с надеждой, верой. И любовью.

Пришел как-то юноша к старцу седому в пещеру
«Почтенный, наслышан, ты мудростью древней богат.
Поведай мне, есть ли на свете какая-то мера
Добра или зла? Как понять, что есть рай, а что – ад? «

Старик был недвижим на фоне темнеющей сини.
Лишь свет от костра плавил золото мысли в глазах.
«Ты молод и глуп. Ты, подобно голодной скотине,
Прожорлив и падок на зелье, что дарит лоза! «

«Как смеешь ты, старец, хулою чернить человека?!»
И выхвачен меч и во гневе в ладони зажат!
Старик посмотрел на орудие смерти от века:
«Вот это и есть он, тобой вопрошаемый ад».

Опомнился юноша, в ножны упрятавши ярость…
Шагнуть не сумел за пылающий злобою край.
Старик улыбнулся морщинами самую малость
В глаза посмотрел и промолвил: «А это есть рай».

Лучезарен улыбчивый май поутру,
шевелюрой размётан и шал.
Белокрыло порхает мечта по двору,
и качается школа-причал.

Там в улыбках печально-минорно «уже»,
а во взглядах мажорно «вот-вот».
Окрылённым — потребности нет в багаже,
им важнее команда на взлёт.

Ей в ответ — выпускное беспечное «за!»
Свежий ветер касается щёк.
А у мамы подёрнуты грустью глаза,
и она молодая ещё.

Горизонт до предела натянут струной —
в отрицание всяких констант,
и цепляется детство под звон золотой
за наивный девчоночий бант.

Написано в минуты

полного лунного затмения 27.07.2018

Накрыло мир туманным платом,
И ватно глушит тишиной.
Мерещится, что каждый атом
Следит за тающей луной.

Вселенский мрак неотвратимо
Ползет на лик из серебра,
И кажется так уязвимо,
Надежное еще вчера.

В упор бесстрастно смотрит вечность,
Являя стрелки бытия,
Так беспросветно и кромешно
Во тьме сакральное тая.

Вплетен в багровый отблеск Марса
Метеоритных стай разгон.
Как акт космического фарса,
Стотрёхминутный полигон.

И мы, таинственное племя,
На колеснице, что Земля,
Летим с надеждою сквозь время
Собою Космос окрыля.

Путь то спусками, то зигзагами…
Вон цветут они, цвета солода,
как знамение бога Тагеса –
где увидишь их, близко золото.

Вроде, скромные. Нелогична я:
Угадаю клад, где обычное.

Возле портала в зиму растут цветы,
те, что умеют цвести из последних сил.
А над порталом небо – линялый лён.
Вьёт из ветров воронки у той черты,
в беге по кругу слетают и пыль и пыл.
Дальше – светлей, холоднее и – под уклон.

Там, за порталом в зиму, мазки белил
сдобрены блёстками, ломко хрусталь грустит.
Там по морщинам троп не идти – скользить,
иней забвения боли укрыл, увил.
Давний порез ледяною иглою шит,
кутает мороком сны колдовская нить.

Возле портала в зиму цветы растут.
Фокус-то, видно, в том, чтоб уметь цвести
алым, лазурным ли, если белым бело –
против недоли да мимо простуд-зануд.
Просто заначить свет у себя в горсти.
Проще простого: греешь – тогда тепло.

Дед был похож на корявый сухой сучок,
словно сплетён из морщин и усталых жил,
в доме у сына осваивал свой шесток,
больше молчал да махоркой в углу дымил.

Шаркал подошвами, тяжкий терпел недуг,
девять десятков своих кое-как тащил.
Сидя за общим столом, не глядел вокруг,
чавкал беззубо, сопел, проливая щи.

Этой картины терпеть не смогла сноха,
дед за отделным обедал теперь столом
(как человек, не сказать, что была плоха –
нервы, работа да маленький сын при том).

Как-то увидел отец, увлечён малыш:
гвозди, бруски, молоток, отыскал сверло…
«Милый мой мастер, рассказывай, что творишь?»
Сын посмотрел озабоченно и светло:

«Мама состарится, старенький станешь ты.
Папа, смотри, правда, выглядит чуть косым –
тут завернуть бы ещё по краям болты…
Это вот столик, вы будете есть за ним».

Мелким дождиком умыто
Утро раннее.
У дороги куст ракиты –
пряди рваные.

Вроде куст, а ближе – чудо.
В мысли сонные
он ворвался – как, откуда? –
перезвонами.

Раззвенелся нежным хором
с переливами.
Не замечено такого
Было с ивами.

Перелётной стаи щебет –
грусть осеняя.
Птахи тут уселись перед –
отправлением.

В стылой позолоте кроны
неприметное,
вече перед марафоном
в даль рассветную.

В добрый путь, малыш, иди смелей!
Видишь, солнце с самого порога?
В этом мире множество путей,
Твой сейчас – учебная дорога.

Ранец – словно крылья за спиной:
Распахнутся вволю, будут сроки.
Это будет странствие, не бой —
только научись принять уроки.

Этот твой с иголочки наряд,
И игрушек брошенная стая,
Этот твой чистейшей пробы взгляд…
Я смотрю – и сердца не хватает.

В добрый путь, что значит путь добра!
Раздружись с сомнением и ленью.
Перед светом отступает мрак,
Если то «по твоему хотенью».

Доверяйся внутренним часам
И желанью становиться лучше.
Помни о волшебном слове «сам».
А до старта – доведу за ручку.

Утро, сентябрь, первое…
В осень окошко распахнуто.
Горкою – яблоки спелые
Рядом с лиловыми астрами.

Бант белоснежно-капроновый,
Фартука крылышки юные…
Светлое, чистое, новое
Тонко натянуто струнами.

Вспенился двор георгинами,
Мелом на праздник размеченный.
Год впереди – время длинное.
Жизнь впереди – бесконечная…

Солнце – на свежеокрашенном,
Мелом – как первою тропкою…
Взгляд, потаенным украшенный,
Вздох – откровение робкое.

«Школьные годы заветные»,
Звон – золотистыми брызгами!..
Как это в душах отметилось,
Выросло судьбами, жизнями…

Ручка застыла над строчкою,
В клеточку – чистое, белое.
Светом во мне – непорочное
Утро. Сентябрь. Первое.

На мотив песни Тухманова «Эти глаза напротив»

Полная чаша лета – плещет хмельной настой.
Песня пока не спета, пой её, август, пой!
Мёдом стекают, бронзой дни и часы звенят,
и ничего не поздно, и не спешит закат.

Так далеко до вьюг
яблочный спелый стук
и золотая та
полная чаша лета.
Выпьем неистово
лета игристого,
звёзды качают ветра.
Ярыми, шалыми
живы Стожарами,
зимам ещё не пора.

Полная чаша лета – в зеркале высь ясна,
Полная чаша света – и не достать до дна.
И темнота – отрадой, и одиссеи-сны,
и мановенья взглядов жаром ещё полны.

И далеко до вьюг
яблочный спелый стук
и золотая та
полная чаша лета.
Выпьем неистово
лета игристого,
звёзды качают ветра.
Ярыми, шалыми
живы Стожарами,
зимам ещё не пора!

Так далеко до вьюг
яблочный спелый стук
и золотая та
полная чаша лета.
Выпьем неистово
лета игристого,
звёзды качают ветра.
Ярыми, шалыми
живы Стожарами,
зимам ещё не пора.