память

Твои-мои миры

В укромной папке – фото той весны.
Твоё лицо – нездешняя печаль,
портал в миры, до атома – мои,
до капли – наши.
Мы милы, хмельны,
и будто подвенечная вуаль –
жемчужно-золотистые слои
распахнутой над нами вышины.

 

Твои-мои миры пусты теперь:
моё ничто затеряно в толпе,
твой сумрак стынет на семи ветрах.
Лишь это фото – призрачная дверь
на старой, позабывшей нас тропе.
Мы без неё скитаемся впотьмах,
где по колено – прах, по горлу – страх.

 

Миры, до грана наши, где-то есть!
Там наши песни, ве́лики, балкон,
и мятный луг, и общие коты,
и разрешают вместе умереть
на высшей ноте песни в унисон,
чтобы остались дети и цветы
такой же беззаветной чистоты.

 

А тут… мытарит, мает и сбоит.
Мы отклонились от своих орбит.

 

Зелёное чаепитие

 

Я лила родниковую воду,
напевала беспечно про осень
и не знала, не ведала броду
в золотом своём простоволосье,
в сарафанности синего ситца,
будоражности пульсов и бесов –
несмышлёная жаркая птица
на опушке недетского леса.

 

Лишь вода закипала предвестьем –
я смородину-мяту бросала,
земляничный румянец невесты
колыхал тихий омут бокала.

 

Мёд янтарно струился из ложки
на плавучую дольку лимона,
смаковала преснушку по крошке
на крыльце над романом Голонов.

 

Замерев, ожидала десерта,
и дыханье смятенное молкло:
он пройдёт, полосуя по сердцу
серым взглядом под встрёпанной чёлкой.

 

Больная любовь

 

На кусочки рассыпалось прошлое,
на осколочки и лоскутки.
Я коленями – в адово крошево,
в неизбывном дурмане тоски.

 

Не сложить, не увидеть прежнее
в мешанине солёной смальты.
Ускоряется центробежное
и осколками ранит пальцы.

(…)

Дуновение первой любви

 

 

То ли осень навеяла этот по дорогам растерянный флёр,
то ли пряди кофейного цвета из толпы растревожили взор –
или ветры мои расшалились, разметали рутинный покой
под покровами суетной пыли — и плеснули в меня чистотой.

 

Остро свежее, тонкой настройки прикоснулось к неслышной струне
и со старой посыпалось полки на разумную голову мне.
Отголоски дебютного взлёта заиграли помятым крылом:
ведь могла же на всех оборотах — нараспашку, до дна, босиком!

 

Код вечности

 

Уходила в больное Вчера,
в незабытый ивняк.
Потеряла часа полтора,
не заметила, как.

 

Я тревогой карабкалась ввысь
в послезавтрашний Вдруг,
а минуты неслись и неслись,
взяв меня на испуг.

 

(…)

Посреди весны

Мы сегодня другие, не просто мы:
мы припомним, как это - за правду в бой.
Проживём  этот день посреди весны,
Приподнявшись на цыпочки над собой.
 
На экране - парад, мы накроем стол,
чтоб картошка в мундире, и хлеб, и соль,
чтобы ломтики сала, и "грамм по сто" -
Это будет всерьёз, и не будет роль.
 
Мы все вместе пройдём, как бессмертный полк,
будем рядом идти - прадед мой и я.
Не про нас "человек человеку волк",
а про нас, что "начало начал - семья".
 
Будет синим платочком нам небосвод,
и солдаты священной былой войны,
глядя сверху, увидят: идёт народ,
приподнявшись душой посреди весны.
 

Прелесть прошлого

 

Было – значит прошло, значит, и нет его.
Больно ли, хорошо – выросло там быльё.
Так уже не споёшь вдребезги спетого.
В мусор брошено то всё в кружевах бельё.

 

Легкой грусти пыльца стёрта, развеяна.
Контур нов у лица, вновь вокруг зелено.
В небе – крошево звёзд и луна брошена.
Прелесть прошлого в том, что оно – прошлое.

 

Или

 

Как часто хочется вернуться
Туда, где было хорошо,
К былому счастью прикоснуться
Своей скучающей душой!

 

Но проку от такого жеста
Там, где разрушены мосты?
Иль видишь ты иное место,
Иль место то, но ты – не ты.

 

Праздник?

Журавлиными стаями в памяти деды,
на душе неуютно от чувства вины:
как случилось, что День всенародной Победы
кто-то стал называть пропагандой войны?

 

От какого ума происходят стенанья,
что Победа — не праздник от радости жить?
Кто желает святую минуту молчанья
умолчанием правых побед заменить?

 

(…)

Перед фото прадеда

 

На старом фото прадед, мой ровесник,
в рисунке губ — как будто, отблеск песни,
глаза глядят на мир светло и прямо,
сомнений в силе истины — ни грамма,
отвага в повороте головы…

 

А я стою с похожими чертами,
ищу каналы связи между нами.
Научишь, прадед, в муторном сегодня
тому, как можно думать всенародно,
безгрешно? Как тогда умели вы.

 

Натура

 

Памяти Михаила Корчагина

Глазам не верю — вот наш сад! Дошёл.
Хмелею — белорозовая радость.
Я и забыл как это хорошо,
когда идти-шагать уже не надо.

 

(…)